Доктор Лиза: Письма о любви и людях

Утром 25 декабря произошла трагедия - самолет Ту-154 Минобороны России потерпел крушение в Черном море. Всего на борту было 92 человека.Одной из них была Елизавета Глинка, глава международной общественной организации "Справедливая помощь". Портал "Православие и мир" опубликовал записки Доктора Лизы - о буднях хосписа, в котором она работала, о тех, кто нуждался в ее помощи и ежедневной заботе.

 

Не бросит

Сегодня приняли больного – бомжа. Он жил на рынке, где когда заболел – могу только предполагать. Много пил, и неизвестно, как бы закончилась его жизнь, если бы на этот самый рынок не пришёл его РОДНОЙ брат, с которым они не виделись 15 почти лет. Здоровый брат узнал его, забрал к себе домой(живёт в Святошино – а это район хосписа). Отмыл как мог, вытрезвил, обследовал в онкоцентре (рак лёгкого с распадом)и прописал у себя дома.

Положила в хоспис. Была уверена, что бросит, как многих у меня бросают. Взяла на заметку на похороны (Слава Богу место есть).

Брат приходит каждый день. Сказал, что похоронит сам.

Может быть ничего особенного в этом нет, но меня тронуло такое отношение.

Характер у него, конечно, специфический. Но у нас ему нравится.

К чему я это – наверно мне надо лучше думать о людях.

* * *

Единственный оксигенатор постепенно сдыхает. Поток кислорода не регулируется, из 14 больных трое нуждаются в кислороде( хоть и не продлит им жизнь, но успокоит). В Украине не купить.

Раймонда

Их у меня в хосписе было трое. Мама Елена и двое детей. Елене – чуть больше сорока. Рак шейки матки.

Детям – погодкам – 20 и 23.

Они всё время в палате с умирающей мамой. Сын возил её гулять на коляске и уходил из хосписа поздно ночью. Дочка приходила утром, потом бежала на занятия – и снова в хоспис.

Я почему-то не воспринимаю Елену одну – она слилась со своими детьми – или они с нею. Дети похожи на птичек. Наверное, про таких говорят «инфантильные». Что- то в них присутствует от совсем маленьких детей. Наверное, то как они разговаривали с мамой, как радовались тому, что ей удалось самостоятельно посидеть несколько минут.

О диагнозе и прогнозе знали. Видно, что не верят или надеются на чудо. А чуда не было. В данном случае не было.

Отца нет, есть бабушка. Её я не видела – она лежала в другой больнице. Дети имеют гуманитарное образование (девочка ещё учится) а мальчик – мальчик у нас балерон. Он танцует в театре оперы и балета. Почему – то эти дети вызывали у меня щемящее чувство жалости. Они говорят «Спасибо» и здороваются со всеми посетителями, открывают и закрывают двери всем, кто проходит в хоспис до или после них. Они всегда со всем соглашаются и никогда ничего не просят.

Я знаю, что они нуждаются, но они никогда ни о чём не просили. Они привыкли к тому, что на Украине не принято пока у нас помогать тем, кому помочь уже нельзя.

Мы – хосписные – потерпели поражение в борьбе. И с болезнью, и с существованием . С этим стерпелись не только я, но и мои больные. Правда.

Удалось мне привести к ним в палату очень богатого человека, который выразил желание помочь самым – самым. . . Это трудный выбор. Привела к ним. Скажу честно, сказала ей, что "ради детей попроси, он сделает".

На мой вопрос :

– Леночка, чего бы Вы хотели попросить от господина Н.?, – она ответила

– Мой мальчик танцует "Раймонду" 28 числа. Обязательно посмотрите. . . Вам понравится.

PS. Я вот не могу этого забыть никак.

Предательство

С откровенным предательством я в своей жизни довольно редко сталкивалась. Все эти разборки из-за имущества, что происходят вокруг, – это жадность, злоба, зависть… Предательство же было только одно, хорошо его помню.

12 лет назад, в Киеве, когда старуху подкинули, буквально как ребёнка новорожденного, на порог хосписа. Мы пришли – и она лежит. Вот это предательство. Подкинули дети.

О папах даже не хочу говорить. Потому что все скажут “феминистка”, а я не феминистка, у меня есть мужчина, которого я очень люблю, и у меня есть трое детей. Но есть такие папы… лучше бы их не было. Предательство по отношению к больному ребёнку – это сплошь и рядом. Оставляют. Я не знаю, слабые ли они, или что с ними происходит. Но преданных детей столько…

Эта тема абсолютно бесконечная, наверное, одна из самых страшных, когда несчастные матери остаются один на один со своим горем, а мужчины их не только предают, но при это еще неплохо устраивают свои жизни. И их вообще не волнует – родила, не родила. Жив он, мертв ли, болен или здоров.

Удивительно, но отцы к старости вспоминают об оставленных детях. Мне уже достаточно много лет, я видела разное и могу сказать – да, потом эти папы возвращаются.

Буквально в эти выходные мне звонил такой ребёнок. Папа в 5 лет их оставил, заведя другую семью. И сейчас, когда прошло 30 лет, он вернулся.

Говорит, что ему страшно за себя, что в клочья душу рвет – так все плохо. А ребёнок его не видел, не помнит, не знает.

И вот эта девушка звонит мне:

– Что мне делать, он сидит и плачет?
– Пьяный?
– В дребадан.

Вот он пришел, напился, рвет душу.

Он не вспоминал о ребенке.. А эти дети их жалеют. И, действительно, он не будет один, она будет ему помогать.

У предательства есть другая сторона – прощение. Брошенные женщины не преследуют мужей, не подают на алименты в суд, они ещё их и оправдывают перед окружающими…

В Кировской области есть женщина, которая одна воспитывает ребёнка с церебральным параличом. Ему 27 лет сейчас, и она до сих пор гуляет с ним в коляске. Надо мной живет соседка, которая тоже одна – с сыном-аутистом. Ему сейчас 38 лет. Ей, при самом идеальном варианте, 68. Что будет с ними, когда…? Ведь никого у них нет.

Принимай, родная!

Мужчина из Саратовской области, приехал на заработки в фирму в Петербурге, которая существовала исключительно на листке бумаги. Когда ему не заплатили, пошел на вокзал, выпил там с такими же бедолагами (это другая группа бездомных, которых, как они говорят, «кинули»), его ограбили и избили.

Этот мужчина потерял память. Когда он приходил вчера, то сказал, что не умеет писать, с трудом вспомнил город, из которого приехал. Из документов у него только справка, что у него документов никаких нет.

Нашим сотрудницам удалось найти его жену, с которой связались, и выяснилось, что она его не только ждет, но будет его встречать.

Здесь жена готова принять обратно, сказала «да». Чаще всего бездомные уже без семей приходят, лишенные квартир и т. д. Но разве и это – счастливый конец?.. Он – инвалид, он половину не помнит, пишет с ошибками, какое число и какой месяц, не знает, довольно плохо соображает. С момента травмы прошло месяца три, лучше мужчине не стало.

Счастье в том, что она его нашла, но отправляю я домой нетрудоспособного инвалида. Сколько времени он будет восстанавливаться и восстановится ли вообще – это мне неизвестно. Но жена счастлива оттого, что он просто – живой.

Валерусик

Есть пациент на вокзале – любимец нашего охранника Николая Михайловича. Зовут его все Валерусик, он перенёс тяжёлую форму менингита в детстве. Немного осталось от него прежнего после болезни… Он очень плохо адаптирован к новой жизни, говорит, что учился в МГУ, но ведёт себя, как пятилетний или семилетний ребёнок.

У каждого в фонде есть, наверное, свои любимцы. Есть те, кого любят, есть те, кого не очень любят. Вот охранник, у которого нет своих детей, очень привязался к этому Валерусику, которому уже 36 лет. Когда мы кормим огромную толпу на вокзале – 150 человек, каждый прорывается вперед: "Мне поесть! Я голодный! Мне больнее всего! У меня башка, у меня рука", охранник Коля, который стоит, сдерживает эту толпу – у него кулак, как два моих – кричит: "Валеруську не трожьте!!!" Потому что ему надо.

Есть один владелец кафе, который (голову готова ему открутить) дает Валерусику коктейли или пиво, чтобы посмотреть, что будет с ним, когда он пьяный. Потому что он достаточно смешной для окружающих людей, когда разговаривает… А когда он пьяный, естественно, он ведёт себя по-другому. Плюётся, ругается, вот ему и наливают.

Я говорю:

– Ну вот, Валера, ну зачем же ты пил?

– А угостили меня.

– Где?

– В кафе?

И я не знаю, как его заставить не пить, потому что все это заканчивается для него очень трагично. Нельзя смеяться над психически больными людьми и нельзя наливать им коктейли или пиво, чтобы посмотреть, как это будет смешно или не смешно.

Валера приходит сюда еженедельно за продуктами, а живет он с мамой, в городе Видное. Приезжает, а я спрашиваю:

– Валера, вот когда ты бросишь, ты же опять был нетрезвый, что случилось?

– Меня угощают.

– Ну ладно, раз ты не слушаешься Николая, охранника, то я его уволю по статье.

А он что-то помнит из этого и говорит:

– Не надо его увольнять.

– Ну как не надо, придется, потому что плохо он за тобой следит. Весь фонд тебя просит не пить.

И вот Валера написал заявление, потому что решил, что надо заступиться за Николая Михайловича, которого он очень любит. Он его пожалел.

"Расписка-обещание.
Алкогольные напитки не при каких обстоятельствах. А если я выпью алкогольные напитки, то прошу уволить Белякова Николая Михайловича по собственному желанию".

Вот он это написал, чтобы я охранника Николая Михайловича коли увольняю, то увольняла по статье, чтобы у него был шанс устроиться в другую организацию. Они как дети. Ему диктовали «Я, такой-то, такой-то», вот он так и написал. А в скобках: "Валерий Петрович. Живет с мамой, очень нуждается…"

Боль

У меня было недавно два очень тяжелых вызова. Совершенно противоположных.

Один – в очень обеспеченную семью, где я увидела женщину, которая находится с погибающим пациентом одна. Пока она справляется и, слава Богу, он жив.

Но человек находится буквально во дворце, и совершенно одинок в такой чудовищной боли. Эта женщина бессильна перед смертью.

А потом был второй вызов – на другой конец Москвы к семье, где мать уже потеряла одного ребёнка и я второго нашла буквально умирающим на полу. И мама, которая осознает это.

Объединяет тех двух женщин – страшная боль.

Мы можем помочь первому пациенту, обезболив его, второго мы положили на скорой помощи в больницу и с тяжелейшим диагнозом выписали умирать. Его привезли матери, которая не знала о его состоянии, она думала, что он вернется здоровым.

Боль – это как паника.

Они не знают, что с этим делать, они боятся, что они сойдут с ума, они страдают огромным чувством вины по отношению к человеку, которому они не могут помочь по каким-то причинам. Или потому, что этот человек далеко, или потому, что это неизлечимое заболевание, или потому, что у него нет денег, или, наоборот, денег слишком много, и все хотят его обобрать.

– Что делаете вы?

– У меня же не болит. Кто-то должен быть сильным для того, чтобы направить их в какое-то русло. Здесь не только я, весь фонд распределяет этих людей: один делает то-то, другой – другое и т. д.

Если нельзя вылечить – нельзя отнимать надежду. Можно сказать правду… Мне очень не нравится правда, которую я вынуждена говорить в отношении бездомного, или в отношении умирающего ребёнка, или умирающего человека. Но, тем не менее, отнимать эту надежду не нужно, и, наверное, невозможно. Потому что у любого любящего человека есть эта надежда – у религиозного в одном виде, у нерелигиозного – в другом.

У нас собраны все сословия, которые только можно, и они этой надеждой мобилизуются.

За два часа до вас была женщина, которая шестой год ищет своего сына. К счастью, мы нашли журналиста, который отснимет её на плёнку, чтобы она рассказала про своего ребёнка, которого она ищет шестой год. И она живет надеждой на то, что он найдется, на то, что его видели. Она мотается по вокзалам, по ночлежкам, по приютам, по местам, где собираются бездомные. И объезжает все от Москвы до Московской области – надеется, что он найдётся. Я смотрела, как она говорит, как она готовилась к этому разговору…

Она живет надеждой. И здесь, по-моему, никто не остался равнодушным, когда она заканчивала обращение. Ей сказали: «У вас 6 минут», а говорить она о своем ребёнке, как любая мать, может бесконечно. Она сказала: «Дим, если ты смотришь меня, вернись, пожалуйста, домой, я не буду сердиться на тебя, и ты можешь возвращаться к той жизни, что ты выбрал. Забери только паспорт, тёплые вещи и медицинский полис». Вот она все это носит с собой на случай, если она его встретит. Мы были абсолютно подавлены после такого, хотя это не первый случай.

У меня есть мама, которая ищет своего ребёнка девятый год, и она продолжает писать и слать его фотографии. Окрыленная, она говорит: "Наконец я поняла, как действовать, я очень довольна и я надеюсь, что я его найду".

– А если надежды нет?

– Невозможно отнять у них надежду. Даже если они видели фотографию умершего, который очень похож на их ребёнка, то они отказываются это принимать, и говорят, что это человек, который просто очень похож.

Знаете, мамы, которые теряют своих деток, они у меня (я человек православный) отождествляются с Богородицей. Я их видела очень много и скажу, что когда со стороны наблюдаешь, как проходит это прощание…. Не похороны, где они уже на каком-то автомате, а вот когда уже только что ребёнок ушел – это то, что невозможно описать и, наверное, не нужно.

Куртка с этикеткой

Есть у нас одна бездомная из Башкирии. Она умственно-отсталая, живет в общежитии и считает, что все в мире её обижают. Она хорошо выглядит, она не опустилась. Жалуется, что ей в благотворительных фондах не дают одежду. Мол, всем дали, например, куртку, а мне не дали. Я ей говорю, «Зоя, ну какая тебе нужна куртка»? – «С этикеткой».

Таких вот много. Это очень незащищенный такой слой, полублаженные, которые кочуют. Меня даже ругают за то, что я ей все отдаю, дескать, она жадная. А она не жадная, это мы жадные и мы их не понимаем. Она ведь не сказала, какая куртка. Просто куртка с этикеткой…

Они явно умственно отсталые, но удивительно пронзительные вещи говорят иногда. Знаете, когда долго с ней общаешься – она понимает. Несмотря на то, что она дает какие-то письма прочесть, я даже не смогу такое показывать, потому что она несёт бред. Дайте мне, бабушке, гречневую крупу и какие-то просьбы очень смешные. Конечно, мы не в состоянии выполнить все их просьбы, но она что-то понимает. К сожалению, у неё опухоль. Она будет оперироваться. И вот мы её готовим к операции, отвели в одну поликлинику, во вторую, она получила квоту на операцию, есть все документы у неё. И вот она говорит:

– Доктор Лиза, я же буду оперироваться…

– Да, у тебя будет большая операция в июле-месяце, в онкологическом центре.

– В хорошем?

– В хорошем.

– Я могу умереть?

– Ну, я надеюсь, что ты выживешь и вернешься к тому образу жизни…

Для неё вот это идеал, как она сейчас живет. Мы ей снимаем комнату в общежитии, и она вот приходит кушать сюда, эта Зоя. Она говорит:

– Я должна поехать в Башкирию, должна пойти на могилку матери. Обязательно. А если я умру, то больше на могилу не попаду.

– Ну как же ты поедешь?

– Я поеду электричкой.

И вот она настояла. Мама ей приснилась, и она вот теперь должна поехать на могилу. «Знаете, как я маму любила?» – Ну, как тут отказать? Вот, она и поедет в Башкирию.

– Вернётся ли?

Вернется – точно, мы её знаем третий год. Сообразит. Она не асоциальная, она очень правильная. Только не умеет писать.

Бездомные

Когда мэр Читы сказал, что лицензии на отстрел бомжей нет, а других управ на них нет, доктор Лиза Глинка достала фотографию тех, кого годами кормит и спасает от голодной смерти и примерила на нее надпись: “Приговорены к расстрелу в Чите”.

* * *

Третья попытка выволочь его из катакомб, в которых он живет в центре. Ему 26 . Сидел. Вернувшись, узнал, что родители умерли.

Документов нет. Квартиры – тоже. Запил. Хватило его здоровья ненадолго.

Жил в развалинах старого дома. На земле – болото из смеси мочи, тряпок, остатков еды и бутылок.

Плакал. То хотел ехать, то отказывался. От бравады до истерики. От благодарности до оскорблений.

– Не дойду.

Ещё бы. Сами еле дошли, а он ходить может, извините , только под себя.

Худой. Высокий. Красивый. Живой.

Выволокли. Бог даст, поправится.

* * *

Среда. Утро.

– Меня не били. Не пугайтесь.

С порога на меня смотрит маленькая и худая девушка. Слева её лицо сильно изменено.

– Правда, это не синяк. Мне операцию сделали.

– Проходи, присаживайся и пиши, чем можно помочь.

В короткой анкете с просьбой – имя, возраст, место рождения и причина обращения.

Сургутский детдом, педучилище по музыкальному образованию не закончено. Комнату в общежитии потеряла, когда вернулась после операции из Москвы. Её и ещё троих девушек, со слов, просто выписали оттуда.

– Почему ты не доучилась год?

– Чтобы у меня было лицо как у других.

-И что сделала?

-Операцию. А потребуется еще несколько. И тогда я смогу найти работу. А сейчас мою полы и раздаю листовки.

В Москве она попала в больницу по “Скорой”, где её сейчас лечат. На лице у неё было врождённое больших размеров родимое пятно.

– А еще я хочу на телевидение.

– Зачем?

– Просто рассказать о себе. Думаете хоть один канал возьмет у меня интервью с таким лицом?

– Ты хочешь попросить денег на операцию?

– Нет. Я их заработаю сама. Только много надо, наверное.

Я просто хочу дать интервью. НТВ или ещё кому. Возьмут, как Вы думаете?

– А что ты хочешь им сказать?

-Про себя. Про то как нас – детдомовок – выгнали из квартиры. В Останкино я сама ездила, но не пустили.

– Что нибудь ещё?

– Да. Что я доучусь и меня возьмут на работу после операции. Потому что все, кто видит мое лицо – говорят что не примут. Потому что не красиво. А будет красиво, я знаю.

Татьяна Ивановна собрала ей еды и одежды в больницу.

В понедельник её выписывают и утром она снова прийдёт в подвал.

Она сфотографировалась у нас. Пока я не хочу показывать её фотографию. Может быть кто – то действительно захочет взять у неё интервью.

* * *

Её я знала ровно с первого дня моей работы на Павелецком. Сегодня один из бездомных – обойдя очередь стоящих за едой, посмотрел на меня так, что я поняла – случилось. То, чего я боюсь, зная, что это – неотвратимо.

– Кто? Говори.

– Лиза, Танька умерла. В пятницу.

Моя Танька. Умная, добрая, простая и честная. В пять утра – в пятницу. Буквально на днях выписавшаяся из больницы.Пытавшаяся собрать себя – но так и не сумевшая.

Мы откапывали её из сугроба еще два года назад. Выжила. Год назад не пила. Не пропускала ни одной среды. Научившая меня выживать на вокзале. Меня – научила. Сама – не смогла.

– Я завяжу с этим, Лиз. И буду с тобой работать. Возьми меня в фонд.

Запив опять – она входила в машину “Скорой” , и говорила “Прости меня, Лиз. Я не буду больше.”

Любила Петровича. Также, как и он её. А её невозможно было не любить.

– А я не могу без вас.

А теперь мы без неё.

Тело помог найти Антон. Завтра поеду к ней. Чтобы сказать то, что говорила она мне.

Прости меня, Таня.

* * *

До вокзала – с утра – в фонд пришла женщина. Она жила в деревянном доме – подрабатывая в нем по хозяйству и следя за животными. Дом старый, загорелся.

Снежана – так зовут женщину, вытаскивала кошек и котят из огня. Спасла почти всех.
Обгорела. 9 января ночью её положили в больницу по Скорой помощи. Сегодня – выписали. Или предложили платить за пребывание и лечение.

А около больницы её ждали две кошки. Те самые, которые она вытащила из огня. И с ними она пришла к нам.

Перевязывали мы её в 4 руки с Петровичем. А потом её с котами забрал приют. В пятницу придёт на перевязку.
Она Бездомная. В Москве – с 1987 года. Училась в МГУ. А потом пошла работать. Не пьет. Не курит. Вот так бывает.

Холодно. В Москве – холодно, очень.

***

Надежда

Год назад давала интервью на киевском ТВ. Какой- то новостной канал. Запись была в самом хосписе, больные видели съёмочную группу и тем же вечером собирались обязательно посмотреть новости.

Я, зная об этом, на достаточно прямой вопрос молоденького корреспондента :»А правда, что ВСЕ Ваши больные умрут?» ответила, что все мы умрём когда-нибудь, в том числе и больные моего хосписа. Потом представила себе реакцию больных и близких и прибавила, откровенно соврав, что в хосписе всегда будет один больной, который поправится. Ну не удержалась, бывает.

На следующий день во время обхода – в каждой палате – слышала одну и ту же фразу:

"Елизавета Петровна, мы Вас вчера видели, Вы же обо мне сказали, правда?. . . Я сразу понял(а)".

Действительно, надежда умирает последней.

Йося

Йося (Иосиф) Б. Благодаря этому мальчику 10 лет я открыла детскую палату. Три полных года назад, примерно в это же время в ординаторскую пришла женщина и встала на колени.

«Нас выписали из госпиталя в Израиле летом. Мы думали, что все закончилось, но рак вернулся. Положите моего мальчика. Моего Йосю. Нам некуда больше идти».

Иосиф Б. 10 лет. Рак яичка. ст. 4. клин. группа 4.

У меня не было места для него. Не было детской палаты вообще. Я до сих пор помню глаза и голос это матери. Как- то оправдывалась перед нею, не помню. Она стояла на коленях. Не плакала, а повторяла «Возьмите моего Йосю».

“Я возьму его, как только освободится койка”.

Это последнее, что я ей сказала. Койка освободилась к утру. Но маленький Йося умер и переводить было уже некого.

Мы освободили две палаты. Сделали просторную большую детскую, которой вот будет уже три года. Сделали за месяц. И приказы подписались сами собой, и мебель нашлась.

Вот только я все время вспоминаю Иосифа и его маму на коленях. И мне больно, от того, что я не смогла им помочь.

Сегодня я получила перевод из Израиля».На детей хосписа». Это маленький Йося мне помогает. Мне так кажется.

Материнское вечернее

Укладываю спать младшего. Под подушкой нашла написанный от руки плакат. Кривыми такими буквами.

ХОСПИС ОТНИМАЕТ РОДИТЕЛЕЙ.

К моему отъезду в Москву приготовил.

Он прав.

Не обезболили

Девочка, о которой писала здесь.

Два часа назад. Ушла тяжело, с болями и одышкой.

Родственники не разрешили обезболить этого ребенка.

Хоронить её семье не на что совсем.

Последнее продали для того, чтобы вывезти её в Казахстан к «народному целителю, который лечил энергией солнца».

Господи, прости нас всех.

Новенькие

Больных много. В этот приезд, слава Богу, не было детей. Мальчик 18 лет, направленный в хоспис, так как отказывался от лечения, согласился на ампутацию. Уговорили, наверное. Помоги им Господи.

9 палата – Люба, 42 лет, красивая, с косой буквально до колена – я только читала про такие косы – поступила в хоспис из реанимации. Больна три недели. Жалобы – на увеличение живота. Сделали ультразвук – а в животе свободная жидкость – асцит. Взяли на пробную – раскрыли и зашили обратно.

Огромная опухоль желудка, с распадом и метастазами.

Ни болей, ни жалоб не было. Она даже не поняла, что смертельно больна. Все спрашивала, что же такое с ней случилось. С ней все время сидел муж, держал её за руку, наклонив голову и глядя куда – то вниз – а на шее, вместе с крестом, висело любино обручальное кольцо.

Он умерла почти мгновенно от профузного кровотечения в семь утра.

В 1 палате – под мирским именем лежит монахиня Марфа – а я её называла Александрой Федосеевной. Удивительной доброты женщина. Поддерживает больных молитвами. Лежит с Мариной, той самой, что хочет дожить до дня рождения.

2 палата – бомжиха. Вера. Верка – певица. Не знаю, почему так прозвали. Рак груди с распадом. Домой просится.

Сейчас Великий Пост. Кто может помяните их в молитвах. И помогите, если сможете.

Матери больных

Я пишу о всех матерях, которые бывают у меня. Возраст их детей – от пятидесяти до младенцев.

До поступления в лечении их детей испробовано все. Доступное и недоступное. Операции, химии, облучения, изотопы, антитела – список длинный. Перечень проведенного лечения одновременно характеризует и достижения нашей медицины, и наше бессилие перед смертью.

Маленькая бумажка, подписанная тремя докторами – направление в хоспис.

Они приходят тихо, держа на руках или за руку своих детей. Смотрят в глаза и спрашивают, были ли в моей практике чудеса. Говорят совсем мало, не едят вообще, спят урывками и ставят свечки в храме хосписа.

Утром моя ординаторская напоминает приемную какого-нибудь депутата – посетители с просьбами помочь, купить, положить, дообследовать или отпустить в отпуск. Только матери хосписных больных никогда и ни о чем для себя не просят.

Эта единственные люди, за которых и я не умею просить. Время от времени мне приходится кидать клич о тех, с кем не справляюсь. О помощи матерям – не могу. Я не знаю, какими словами воспользоваться.

Взрослым детям они поют колыбельные, которые пели когда их дети были маленькими. Когда матери поют, они раскачиваются в такт незатейливой песенки, как будто качают ребенка на руках.

С маленькими они слиты настолько воедино, что говорят "мы поели, поспали, пописали..."

"Не плачь, мама!" или "не плачьте мамо!"

Так просят их дети, если видят на глазах слезы. Они вытирают слезы и больше при детях не плачут.

Ни у одной матери я не видела истерики. Наверное, чтобы не закричать, они закрывают рот рукой, когда выслушивают от нас неутешительные прогнозы.

После смерти ребенка у них откуда- то находятся силы на оформление бесконечного количества бумаг и похороны.

Я помню одну мать, чей сын умер и она хотела заполнить стандартное заявление с просьбой не делать вскрытие.

Она написала под диктовку слова "Прошу не вскрывать тело моего сына..." и сказала:

– Доктор, а ведь это уму непостижимо, что я пишу...

Они приносят в хоспис фото своих детей, потом, после сорока дней.

Подписывают сзади – Елизавете Петровне от мамы Инночки, Коленьки, Игоря.

Это они, матери, попросили меня обязательно разбить цветник в память их детей. Когда будет достороено новое здание. Если оно будет достроено. . .

Карасики

Самуил Аркадьевич Карасик и Фира (Эсфирь) Карасик. Одесситы, Бог знает как оказавшиеся к старости в Киеве. В хоспис он привез её на коляске, тщательно осмотрел все комнаты и выбрал ту, что светлее, но гораздо меньше других палат.

– Фира любит солнце. Вы знаете какое было солнце в Одессе? – Карасик задирал голову и смотрел на меня, щуря хитрые глаза, – Нет Вы не знаете, доктор. Потому что тут не такого солнца, в вашем Киеве.

– Шмуль, не забивай баки доктору, – вступала Фира, – она нас таки не возьмет сюда.

После этого следовала перебранка двух стариков, и вставить слово было практически невозможно.

Оглядевшись, Карасик объявил, что завтра они переезжают.

– В смысле, госпитализируетесь?, – поправила я.

– Пе – ре – ез – жа – ем, доктор. Карасики теперь будут жить здесь, у вас.

Наутро перед глазами санитарки стоял Карасик в шляпе и галстуке, и Фира в инвалидной коляске, державшая на коленях канарейку в маленькой клетке.

– Это наша девочка, она не будет мешать.

Санитар из приемного молчас нёс связку книг, коробку из под обуви чешской фирмы Цебо, на которой было написано от руки ФОТО, рулон туалетной бумаги и аккордеон.

– Мы насовсем. Вот и привезли всё, чтобы не ездить по сто раз.

– Послушайте, Карасик, насовсем не получится.

– А! Доктор, я не маленький мальчик. Отстаньте.

Так и переселились. Фира не выходила из палаты, по вечерам мы слышали как они подолгу разговаривали, смеялись или ругались между собой.

Карасик, в отличие от жены, выходил в город, и рвал на клумбах больницы цветы, которые потом дарил своей Фире, заливая ей про то, как купил их на рынке. Но цветы, понятное дело, были не такие, как в Одессе.

Общаясь с ними, я поняла, что Одесса – это такой недостижимый рай, в котором все лучше, чем где -нибудь на земле. Селедка, баклажанная икра, погода, цветы, женщины. И даже евреи. Евреи в Одессе – настоящие. Про Киев молчал.

Один раз, они спросили меня – «А Вы еврейка, доктор? «Получив отрицательный ответ – хором сказали «Ах, как жалко, а ведь неплохая женщина”.

Потихоньку от меня Карасик бегал по консультанатам, убеждая взять Фиру на химиотерапию, плакал и скандалил там. А потом мне звонили и просили забрать Карасика обратно, так как он не давал спокойно работать.

Карасик возвращался, прятал глаза и говорил, что попал в другое отделение, перепутав этажи. Он регулярно перепутывал второй этаж с седьмым, потому что не верил, что Фира умирает. И очень хотел её спасти, принося разным врачам заключение от последнего осмотра.

А вечером Фира играла на аккордеоне, а Карасик пел что- то на идиш.

А потом Фира умерла. Карасик забрал свои немногочисленные вещи. Канарейка живет у меня в хосписе. А его я встречаю иногда, когда езжу в Святошино на вызов.

Тритон

Был у меня лет пять назад пациент В. 45 лет. Благополучный, самодостаточный, очень богатый. У него была кличка Тритон. Так его звали между собой те, кто с ним работал.

В хоспис его привезли из за границы. Так уж сложились у него обстоятельства, что из самых близких остались только телохранитель и шофер. Жена с ним рассталась. Бывшие подчинённые по работе привозили документы на подпись, стараясь сохранять оптимизм при посещении. Уходили поспешно, тщательно закрывая за собой дверь в палату.

Телохранитель с шофером выполняли роль сиделок и вечерами, когда В. спал, рассказывали медсестрам о бывшей крутости и суперобеспеченности нашего теперь В.

Со мной отношения у него поначалу складывались странно. Он оценивал в чем я одета, будучи знатоком брендов и фирм. Вместо «Здравствуйте, доктор»он произносил «Колготки у Вас дорогие, я сразу вижу». Или «Часы у Вас правильные». В смысле, марка часов.

Еду он заказывал только из ресторана, спиртные напитки ему приносил все тот же телохранитель из «старых запасов». Он не хотел ни от кого зависеть, считая, и справедливо считая, скажу вам, что он всё может сам.

В палате все было его. Телевизор, белье, одежда, пеленки. Он не хотел ничего казенного. В общем, полное материальное благополучие. Вот только дома, где его ждут под конец жизни у него не оказалось.

Роскошный Мерседес стоял на приколе около хосписа, так и не понадобившись в последствии своему хозяину.

Он провел в хосписе пять полных месяцев. Был всем доволен, и, несмотря на расхожее заблуждение моего персонала о том, что «все богатые сволочи», полностью его опроверг.

Веселый, хорошо образованный, очень остроумный был человек. Он не допускал мыслей о смерти. Не спрашивал результатов обследования. Не говорил о будущем. Я с трудом узнала, что он вообще осведомлен о своем диагнозе.

Его раздражало, что в хосписе есть другие пациенты. Он мог потребовать осмотра и анализов в любое время дня и ночи, и был очень разочарован тем, что одной ночью меня вызвали ни к нему, а к буянящему соседу по палате, который ничего в жизни, по его меркам, не достиг. Он не хотел быть равным с другими. Он был уверен, что из хосписа он поедет в клинику в Германии.

За пять месяцев мы сильно подружились. И вот наступил момент, когда он не мог встать, и, так как говорить о выздоровлении уже не приходилось, я спросила его, чего он хочет именно сейчас.

Я ожидала услышать просьбу поправиться, съездить в Испанию, заказать редкое лекарство или привезти какого-нибудь консультанта. Цветы, виски, новый телефон, машина, сменить охрану и так далее. Его просьбы до этого дня не отличались разнообразием. Ну разве что по брендам и названиям вин.

А он попросил меня принести ему козлёнка. Маленького козленка с непробившимися рожками. Потому что оказалось, что В. вырос в деревне. И его растила мать, а отец умер очень рано. И единственным светлым воспоминанием для него был маленький козленок, с которым он играл в деревне, когда был мальчиком.

Козленка я ему принесла. Он обкакал мою ординаторскую и орал или блеял – не знаю как правильно сказать.

Зайдя в палату, санитарка сказала В., что "сейчас будет сюрприз". Принесли козленка. Он был совсем маленьким, с не отвалившимся ещё пупочком. Его дал на прокат молочник. За 50 гривен. До вечера.

В. не мог встать и козленка положили в кровать.

Он обнял его и заплакал.

Впервые за пять месяцев.

Санек

В хоспис его привезла железнодорожная милиция. Окровавленный – сопротивлялся при «доставке», с огромной распадающейся опухолью слева на шее. В кармане держал газету со статьей обо мне. Статья эта, собственно и послужила причиной конфликта. Открылось кровотечение, кто- то пожаловался в милицию и гражданина Григорьева, 1958 года рождения, судимого, без определенного места жительства арестовали. В отделении он развернул газету и потребовал привезти его в хоспис.

"Петривна меня возьмет. Вот тут написано. Разойдитесь, сссуки!!" Ему не поверили, завязалась драка. Он их убедил. Привезли минуя приемное, сразу в палату.

Первая фраза, которую он мне сказал заключалась в том, что он убийца. В тональности «не нравится – не бери». Отсидел 15 лет за убийство отчима. После освобождения бомжевал.

В палате был один, но так как был человеком общественным, в ней только ночевал, часами просиживая в холле хосписа. Несмотря на то, что я разрешаю курить в палате, выходил на лестницу, без стука в ординаторскую никогда не входил, и за обедом или ужином приходил непосредственно к кухне, хотя еду больным сестры развозят по палатам. Ложку носил в кармане, вилкой не пользовался.

Говорил на фене, от него я получила не только сами блатные слова, но и их толкование. Даже органы имеют на блатном языке свое нзвание. К примеру "репа" и "бубен", "макитра" - это голова, а "свекла" - это сердце. И то и другое у него болело. Я не спрашивала у него, как он попал в тюрьму. Он отчего- то решил рассказать сам. Спросила, не хочет ли он исповедоваться священнику.

– Поп у тебя, Петривна, хлипкий какой – то. Не внушает. Ну его в жопу. Да и забздеть может. Я не раскаиваюсь. Сволочь он (отчим) был редкая, беспредельщик. Мать в гроб уложил.

Вкуриваешь (понимаешь)?

Он сидел около церкви во время службы. Ставил свечки, когда никого не было рядом. Но от «попа»упрямо отворачивался.

Пришлось понять, а что мне оставалось делать.

– Хата у тебя грамотная, но к Пасхе я от тебя уйду. Свободы хочу.

Санёк был самым политизированным. Я уже писала о том, что о всех политических течениях на Украине узнала от него. Жить не мог без газет, буквально умоляя принести ему все, что можно читать. Читал медленно, очень внимательно, вставляя смешные комментарии, особенно по депутатам Верховной Рады. Хотя и в стороне от российской политики тоже не оставался. Жириновский был у него "бакланом". Тогдашнего премьер министра Украины величал "дешевым фраером", Януковича – "честный пацан", заседания – "гнилыми базарами" и "шоблами".

Санёк умер ночью, от кровотечения. Всё закончилось минут в пять. Он даже не успел испугаться.

В тумбочке нашли записную книжку и бумажную иконку Николая – чудотворца.

По той же записной книжке нашли и сокамерника, который не опустился после тюрьмы и едва сдерживал слёзы, забирая «Сашку»в последний путь. Он оплатил его похороны. Вот только не было места, где закопать его. Я купила землю на кладбище недалеко от Киева, где сейчас хороним хосписных бомжей и малоимущих, не имеющих своего места. На первой могиле хосписного кладбища стоит крест на котором написано "Александр Григорьев".

Его последним желанием было сфотографироваться "в натуре с тобой, Петривна и шобы висела это не на доске "Их разыскивает милиция", а где-нить ещё. Я тебя обниму, Петривна!"

Продолжение: Православие и мир